Двое из ларца - Страница 41

– Фигу вам, а не на хлебушек. Мамке вашей на пузырь небось не хватает. Так? Или вообще на «чек». Ну-ка, пошли. – Он взял одного за руку и, спустившись на две ступеньки, прошел в соседний отдел.

– Три банки тушенки, три банки сгущенки, – начал он перечислять продавцу. – Теперь… вон там, это у вас гречка по килограмму расфасована? Три пакета дайте. Масла растительного бутылку, сливочного килограмм. У вас какой хлеб свежий? Дайте три. Да! Это же новое поколение… Дайте им «пепси». Тоже три. Вон – самые большие.По пакетам разложите, пожалуйста. И вот что… У вас ножик есть? Если не затруднит…

Продавец вынул из кармана и подал Адашеву толстый многофункциональный перочинный ножик китайского производства. Александр раскрыл шило и пробил в банках тушенки и сгущенки по нескольку дырочек.

– Вот, – сказал он мальчишкам, кладя на прилавок нож, – это чтобы мамка ваша не продала. Жуйте.

Расплатившись, он бросил бумажник в большой широкий наружный карман куртки и стал помогать укладывать продукты в пакеты.

– Держите, Гавроши, и марш а ля мэ-зон, мерд алер!..

– Спасибо, дяинька! – Пацаны испарились.

– Спасибо – это много, – сказал вслед Гурский, – достаточно, чтобы вы людьми выросли. Или людями. Как правильно, вы не в курсе?

– Да мне без разницы, – продавец взял с прилавка ножик и, защелкнув шило, убрал его в карман. – Только они у вас лопатник помыли.

– Иди ты? – Адашев сунул руку в карман. – И правда. Вот ведь…

– Держи, – продавец откупорил и протянул ему бутылку пива. – Альберт Швейцер… Ты откуда такой?

– Из Питера.

– А, ну понятно. Вы все тут вразнос идете. У тебя вроде там немного и было. Еще-то есть?

– Давай посмотрим.

Александр расстегнул пуховик, запустил руку глубоко за спину и достал из потайного кармана пакет, в который еще в самолете отложил доллары и крупные рублевые купюры. В бумажнике он оставил тогда немного средств на текущие расходы и после всех трат, включая и вот эту последнюю, на гаврошей, оставалась там сущая ерунда. Жаль было самого бумажника, который подарила на день рождения некая Татьяна.

– А ты видел? – спросил Гурский продавца.

– Чо ж не видеть-то… Дураком надо быть.

– Угу… – кивнул Гурский. – А что, на самом деле, как кто из Питера сюда попадает – тут же вразнос?

– Да повидал я вашего брата, – продавец окинул взглядом камуфляж Гурского. – Сидите, сидите там у себя, а как вырвались – ты на себя посмотри. Что, я не прав? Тебе чего надо? Водки и бабу. Так, командир?

– Ну, в принципе…

– Слушай меня: бери сразу коробку; вот здесь, рядом, гостиница, там девки свои, нормальные, не обнесут. Погуляй пару дней. Только на улицу не выходи. Там, по Амурскому бульвару, чуть дальше Дом быта – банька, джакузи, то-се, в двух шагах всего. Девкам скажешь, они тебя доставят. Деньги на обратную дорогу только сразу отложи. И гуляй…

– Вопрос можно?

– А то…

– Ты почему меня Альбертом Швейцером назвал?

– Так… Вон, смотри, – продавец бросил на прилавок книжку в черной глянцевой обложке. – Оставил кто-то. А мне по ночам делать нечего, я и прочел. Похож ты на него. Добрый, как дурак. Хочешь – бери.

– Не хочу. Читал.

– Значит, водки?

– Водки.

– Подожди, я тебе коробку запечатанную принесу.

– Не надо коробку. Бутылку.

– Зря. Дороже выйдет.

– А мы не ищем легких путей.

– Смотри, тебе жить. Только если бутылку, то вон там, в том отделе, у Верки.

– Слушай, что-то устаю я. Взбодриться бы. Тебя как зовут?

– Петр.

– Вот. Друг у меня есть, тоже Петром зовут. Давай-ка, Петя, выпьем да закусим. Ты как, а?

– Ну что… ладно, давай, Альберт, вон там проходи – и сюда. Сюда вот давай, – он открыл дверь в служебку. – Заходи.

Гурский прошел за прилавок и вошел в крохотную комнатку, где у стены помещался маленький диван, а напротив стояли два стула и стол, под которым дышала жаром «трамвайка».

– Держи, – Петр поставил на стол бутылку коньяку и миску с нарезанной толстыми ломтями красной рыбой. – Тебе пожрать надо, ты плывешь. Сколько квасишь-то?

– Дак…

– Вот я и говорю, – он разрезал пополам лимон и, расковыряв серединку ножом, выжал сок на рыбу. Достал из шкафчика два стакана.

– Ну что, открыть не в силах даже? – откупорил бутылку, плеснул в стаканы и взял один в руку. – Ну, давай.

– Давай, однако…

Они выпили, взяли по ломтю рыбы и стали закусывать сочной красной мякотью.

– Легчает?

– Скоро узнаем, – Гурский взял еще один кусок.

– Сейчас приживется, – Петр плеснул в стаканы еще коньяку. – А ко мне тут китаец один ходит, старый уже, хоть их и не поймешь с виду. Там рынок, дальше по бульвару, он там торгует чем-то, а здесь, на вокзале, товар получает. Ему шлют откуда-то, он здесь получает. Живет, что ли, где-то рядом, я не знаю. Я вообще– то про него ничего толком не знаю. У меня сеструха болела, ну, мы с ним и разговорились однажды на эту тему, они же, китайцы, в этом деле… у них свои прибамбасы, народные. Ну вот, он мне мазь принес, корешки какие-то, объяснил чего-куда-как, короче – сеструха моя выздоровела, ну как новенькая. С тех пор он как за товаром на вокзал приходит, встретит, на машине отправит – и ко мне. Сидим мы с ним, вот как с тобой, у него закуска своя, ну там, всякие китайские дела, выпьет он пять капель, а потом глаза закроет и сидит. Ни разговору с ним, ну ничего. Я говорю: «Эй! Ты чего, заснул?» А он: «Ничего-ничего, говори, я слысу…» Мне надоело однажды, я ему: «Ты чего,– говорю,– устаешь, что ли, сильно?» А он мне: «Нет, – говорит, – мне с тобой хоросо. Проста я думаю». – «О чем, – говорю, – думаешь-то? Может, мне тоже интересно, давай вместе». А он глаза открывает и говорит: «Давай». – «Давай», – я ему. Он говорит: «Возьми два свой ладоска, слепни, сто полусяй?» Я хлопнул в ладоши. «Ну, хлоп! – говорю. – Хлопок получается… И что?» А он смеется и говорит: «Ага! У меня тозе из двух ладоска хлопок полусяй. А как хлопок из одной ладоска полусяй? А?» – «Никак», – говорю. А он опять смеется и говорит: «Не-ет. Мозна. Пака не паймес – ты дурак». – «А ты, – говорю, – понимаешь?» – «Нет, – смеется, – думаю пака». – «Так чго же, – говорю, – мы с тобой оба дураки?» А он опять смеется: «Канесна! Пака про ладоска не паймес, дураки…» И ты знаешь, так это меня заело… Выпьем?